Меня подняли на ноги, плашмя швырнули назад на лавку и начали заламывать руки, собираясь связать. Я лежал, прижатый лицом к рогоже и ничего не видел.

— Ты, батюшка, чего? — прокричал надо мной обиженный голос и тут же перешел на вой.

— Не по-божески, разбойники, поступаете! — рыкнул сверху, как бы с небеси, густой, низкий глас.

Я почувствовал, что одна рука у меня освободилась. Извернувшись, освободил и вторую и, вывернувшись, ударил кулаком снизу вверх между чьих-то широко расставленных ног. Опять раздался вой, и еще одним противником стало меньше. Было похоже, что силы постепенно уравновесились. Я вскочил на ноги и от души врезал в челюсть подвернувшемуся под руку зачинщику заговора. Он оказался мужчиной крепким и только мотнул головой, а у меня от удара онемели костяшки пальцев. Тогда я пошел другим путем, пнул его подошвой сапога по голени, после чего добавил крюком в висок. Только теперь он охнул и опустился на пол. В это время батюшка как щенка мотал по избе здоровенного Алексашку. Был иерей уже в одной рясе, бос, гриваст и походил не на православного священника, а на бога Нептуна.

— За что это они тебя, — неожиданно спокойным, даже сонным голосом поинтересовался он, швырнув Алексашку в угол комнаты.

— Казакам хотели отдать, — не лукавя, ответил я спасителю, — те за меня, вроде, премию назначили.

— Так это ты их погромил? — с уважением спросил священник. — Слышал.

— Было такое дело, — скромно признался я. — Они сами полезли.

— Сам-то кто, слышу по говору, не нашенский?

— Нашенский.

— Говор у тебя будто другой, — не поверил он.

— В наших местах все так говорят.

— Ну, кем хочешь, тем и называйся. Немцы и свены по-другому изъясняются, — согласился он. — Куда путь держишь?

— В Москву.

— Попутчиком будешь, — решил священник. — Пешком идешь?

— Нет, я на лошади.

— Это хорошо, по очереди будем ехать.