Я, как и в прошлый раз, едва успел в развороте отсечь направленную на меня рогатину. Обезоруженный противник проскакал мимо. Я резко повернулся и стал свидетелем интересного зрелища. В седле остался только один из нападавших, тот, которому я перерубил рогатину. Остальные трое находились в разной степени падения. Причем вид у них за пару секунд полностью изменился. Ратники безжизненными кулями валились из седел, а мой служитель культа все в той же позе Давида стоял на старом месте, картинно опираясь на свою дубину.
— Ты что с ними сделал? — ошарашено спросили, продолжая вполглаза следить, что собирается предпринимать обезоруженный ратник.
— Поучил, как следует уважать священный сан, — хмуро сказал Алексий. — Будут в другой раз знать, как почитать Господа и церковь.
— Ну, насчет другого раза не уверен, думаю, что он у них вряд ли будет, — с сомнением пробормотал я. — Ты их что, колдовством или молитвой убил?
— Не кощунствуй, — не глядя на меня, ответил поп и вдруг, молниеносно развернувшись вокруг своей оси, запустил березовым стволом в сторону наблюдавшего за нами последнего оставшегося в седле ратника.
Бросок был так силен, точен и неожидан, что тот не успел не только уклониться, но, как мне показалось, понять, в чем, собственно, дело. Дубина, вращаясь в воздухе, настигла мужика, и он, как сбитая кегля, опрокинулся на круп лошади, однако ратник оказался малым крепким и каким-то чудом удержался в седле. Испуганное резким движением животное шарахнулось и ускакало.