Алексий более стоически, чем я, переносил дискомфортное пешее путешествие. Казалось, что его тревожат ни стертые, мокрые ноги, а только уязвленная совесть. Я попытался с ним обсудить случившееся, его ратные подвиги, но он разговор не поддержал и окончательно замкнулся в себе.

Идти рядом с упорно молчащим спутником, вчера еще весельчаком, а сегодня угрюмым меланхоликом, было утомительно, и я начал подумывать о том, что нам лучше разойтись. В конце концов, мы только случайные попутчики, и нас ничто не связывает.

— Ты, собственно, зачем шел в Москву? — спросил я Алексия, когда, чтобы обсушить обувь и немного передохнуть, мы устроили привал.

— По нужде, — кратко ответил он.

— По какой?

— По своей.

— Жить там собирался? — не отставал я.

— Жить буду в пустыне, — ответил священник, мрачно глядя в сторону.

Похоже, у него возникли по-настоящему большие проблемы с верой и совестью. Только было непонятно, что послужило тому причиной, прошлые грехи или вчерашние события. Мне также претило насилие, особенно кончающееся кровью. Слишком небрежно относились и относятся в России к жизни людей. Я знал, к чему это приведет в будущем, но в том, что касалось вчерашних событий, особой своей вины не чувствовал. В конце концов, мы только защищались.

— Может, тебе лучше в монастырь пойти? — поинтересовался я, подбрасывая веток в чадящий костер. — Там станешь ближе к Богу.

Ответить Алексий не успел. Невдалеке от нас заржала лошадь, и мы разом насторожились. Я начал спешно натягивать на ноги непросохшие сапоги. Место, в котором мы расположились, было глухое, а время смутное. Прятаться смысла не было, костер дымил, и вычислить, что рядом с ним люди, было элементарно.

— Кого это нелегкая несет, — проворчал спутник, как и я, спешно обуваясь.

Узнать нам это удалось минуты через три. На поляну выехало несколько странно одетых людей восточного обличья с луками за спинами. Они остановились на почтительном расстоянии. Возглавлял всадников человек средних лет со скуластым лицом, узкими глазами и редкой растительностью на лице. Он отделился от группы, подъехал к нам, остановил лошадь вплотную к костру и разглядывал нас в упор, не произнося ни слова. Мы тоже молчали, ожидая, что за этим последует.