Щурясь, он обвёл глазами просторную комнату. Сквозь раздвинутые жалюзи бил косой веер солнечных лучей, застеклённые книжные полки расшвыривали скопище радужных бликов.

Бронзовый циферблат старинных кабинетных часов показывал четверть третьего. Значит, сеанс вирела длился почти семь часов.

Откатившись в кресле к окну, Березин взял с подоконника трубку, набил её душистым табаком из плоской жестянки, раскурил от газовой зажигалки. Неторопливо смакуя ореховый привкус дыма и хорошо обкуренного вереска, сжал в ладони увесистую, тихо теплеющую гладкую головку трубки.

За переплётом ленточного окна вздымалось гулкое пространство, тугой бирюзовый парус неба, по которому юркой мошкарой сновали кургузые гравикары. Под самыми облаками проносились пузатые веретёна флайбусов.

Далеко внизу расстилалась площадь, залитая полуденным солнцем. Там свирепствовала немилосердная московская жара, тридцать пять градусов по Цельсию в тени. Крошечные прохожие в шортах и маечках мельтешили на тротуарах, возносились на виадуки, по их ажурным руслам пёстрыми ручьями текли во все стороны над потоками грузовых электромобилей.

Позади станции метро золотились луковки храма Николая у Таганских ворот, справа ритмично вспыхивал голографический афишный столб над малиновой коробкой театра, вдали виднелась шеренга сияющих небоскрёбов, и среди них иголкой-недомерком торчал шпиль старого дома на Котельнической.

Всё это вдруг показалось ему ненастоящим, безмятежной и лживой виртуальной картинкой. Если тряхнуть головой, отгоняя наваждение, и ткнуть клавишу выгрузки, тогда увидишь всё, как есть. По дорожкам виадуков плывут обезглавленные ободранные тела вверх ногами, кровь лениво капает в крутобокие титановые лохани. Невозможно привыкнуть. Сколько бы ни видел такое, привыкнуть нельзя.