Дело было совершенно ясным, и сотник велел своим солдатам связать вора. Однако Конан решил по-другому. Во-первых, его заинтересовало, почему богато одетый мальчишка избрал такое ремесло, во-вторых, он терпеть не мог публичных расправ, предпочитая выяснять отношения один на один, а в-третьих, киммериец прекрасно помнил те времена, когда сам промышлял кражами.

— Сотник,— обратился он к седоусому шемиту,— на самом деле все было вовсе не так. Этот маленький негодяй — мой слуга, который решил идиотским образом надо мной подшутить. Никакого уважения нет в балбесе! Сам понимаешь, молодость… Так он переоделся и надумал меня разыграть!

— То есть как это? — оторопел сотник.— Подшутить? Разыграть?

— О чем я и говорю,— с самым честным видом глядя стражнику в глаза, с готовностью продолжил Конан.— Я ведь буквально вчера ему и говорю: «Ты, Бонифас, когда-нибудь доиграешься! И не будь я Конан из Киммерии, если я тебя в следующий раз не вздую как следует!» — С этими словами он носком кожаного сапога пнул парня в бок.

Тому нельзя было отказать в сообразительности. Парнишка, размазывая слезы по испачканному пылью лицу, заныл:

— Господин Конан, клянусь Птеором, я никогда больше не буду над тобой шутить! Дяденька стражник,— подполз он на коленях к шемиту и жалостливо протянул к нему трясущиеся руки,— ну скажи господину, чтобы он больше меня не бил!

От такого поворота событий шемит совершенно потерял представление о том, что происходит, и лишь недоуменно переводил взгляд с паренька на северянина.

А парень тем временем устроил целое представление. Он плакал, посыпал голову пылью и, взывая ко всевозможным богам, слезно умолял столпившихся вокруг горожан заступиться за него перед дяденькой солдатом и дяденькой Конаном. Смысл его причитаний сводился к тому, чтобы его больше не били и не забирали в тюрьму.

Конан изо всех сил пытался сохранить грозный вид и не рассмеяться. В парне пропадал талантливый актер, так как только что кровожадно настроенные шемиты начали наперебой уговаривать грозных мужчин пожалеть сопляка.