В мой список включили наш дом. Я отнес листовки его хозяйке, генеральше Найденовой, управляющему Гельману и нанимателю самой роскошной квартиры в бельэтаже шулеру Карачевскому. Затем полез на верхние этажи, разгоняя кричащих кошек. Вот тут-то и встретился мне спускавшийся вниз Егор. Он уже не работал в котельной, носил красную повязку на рукаве, где-то митинговал и потому перебрался из казенной каморки в подвале на пятый этаж, в снятую у кого-то комнату. Спускался он так стремительно, что я не успел посторониться, мы столкнулись у перил, и мои листовки рассыпались по площадке.

Он тут же помог мне собрать их, не читая текста, а когда, прочел первые строки, так и застыл с подобранной пачкой в руках.

Молчал и я, предчувствуя недоброе.

- Где взял? - спросил он наконец.

- В Козихинском, - буркнул я.

- Неужели вас этому в гимназии учат?

- Зачем в гимназии? В комитете. Они десятку в неделю платят.

- Продался, значит, - усмехнулся Егор, - за тридцать сребреников?

Я не понимал его. Почему продался? Почему тридцать сребреников?

- И отец у тебя человек приличный. И мать работает. Денег, что ли, не хватает?

- Почему - не хватает? Это я себе.

- "Себе"! - передразнил он. - А ты знаешь, что деньги разные бывают чистые и грязные? А это грязные деньги. Кадетские деньги. Ты хоть знаешь, чему учат эти писаки, - он потряс пачкой листовок, которую все еще держал в руках, - чего хотят?

- В общем... - замялся я.

Он ткнул мне в лицо измятую листовку:

- Народной свободы, да?

Я молчал.

- Я бы объяснил тебе, какая это свобода и для кого, - сказал он, - да времени нет. Дай сюда.