Только русские проливы завершат святое дело союзников". Николай Второй, изображенный карикатуристом Атэ с розой у губ: "Я так люблю цветы". Фельетон Мускатблита о папиросниках. Хроника Земгора. Самоубийство горничной. "Вчера в Большом театре в балете "Конек-горбунок" вместо заболевшей г-жи Гельцер выступила г-жа Мосолова". "Пьеро XX века в Петровском театре миниатюр". Дальше, дальше... Петитное сообщение о программе воскресных скачек. Стихи дяди Михея о папиросах "Зефир" - десять штук шесть копеек. Санатоген Бауэра и пастилки Вальда. И совсем внизу, в уголке, объявление о натирке полов артелью "Басов и сыновья".

Я почему-то помню этот день. Где-то на дне памяти, как в глубоком колодце, лежит он, не заслоненный годами и жизнью. Я никогда не вспоминаю о нем, но все же помню.

- Где нашел?

- В бабушкиной корзинке на антресолях.

- Вечно лазаешь... - начинаю я, но злиться не хочется.

Хочется молчать и думать, перебирая в памяти неостывшие угольки прошлого.

- Ты мне не ответил, - говорит Володька.

- Что не ответил?

- Ты сказал: все было не так. Я тебе дал газету и спросил: "Вот так?"

- Так, - отвечаю я, глядя куда-то мимо него.

- Ты видишь? - спрашивает он.

- Вижу. Весь день. С утра, когда купил эту газету в Охотном.

- Где купил?

- В киоске.

- Тогда тоже были киоски?

- Были.

Он нерешительно садится возле меня на ручку кресла.

- Если б я нашел ее раньше, я бы лучше написал сочинение?

Мне не хочется его огорчать.

- Возможно.

- Я бы тоже увидел все это.

- Воображение - не видение. А впрочем...

Я обнимаю его за плечи и что-то говорю ему на ухо тихо-тихо.

Он отстраняется.

- Смеешься?

- Почему? Ты же сам говоришь, что "вчера", "сегодня" и "завтра" - такие же математические величины, как длина, ширина и высота. Значит, их можно соединить.