- О какой реке времени?

- Ну, об открытии Козырева.

- Какое же это открытие? Так, гипотеза.

- А машина времени не гипотеза?

- Машина времени - вздор.

- Не знаю... - Володька задумывается. - Теоретически вполне допустимо. Материальный мир движется в пространстве и времени. Сегодня он в одной точке пространства, завтра - в другой. Так и во времени.

- Ну и что? - Я еще не понимаю его мысли.

- Значит, "вчера", "сегодня" и "завтра" - такие же математические величины, как длина, ширина и высота.

- Это ты на уроке расскажи. Я не специалист.

Он не обращает внимания на мою реплику.

- А почему у Герберта Уэллса машина движется только в одном направлении - в будущее? А в прошлое? - Он улыбается какой-то новой, только что возникшей идее.

- Бессмыслица, - говорю я. - Есть же закон причинности.

- Жалко, - вздыхает он. - А интересно бы...

- Что интересно?

Но он продолжает, не слыша вопроса: его увлекает другая мысль.

- Когда я писал это сочинение, мне казалось, что я все видел. Собственными глазами. Все-все.

- Ничего ты не видел. Все было не так.

- А как?

Подбежав к столу и порывшись в ящике, он подает мне что-то похожее на слежавшийся и пожелтевший газетный лист.

Я удивленно - а руки почему-то дрожат - раскрываю его, стараясь не смотреть на Володьку. Подсознательно я уже догадываюсь, что это за газета.

Это "Раннее утро", я тотчас же узнаю ее, хотя угол с названием и датой оторван. Но я помню эту дату, и год, и день - воскресенье, почему-то тревожное, теплое, весеннее, казавшееся безоблачным, не то мартовское, не то апрельское воскресенье после февраля семнадцатого года. Сейчас я вспомню точно - почти истлевшие на сгибах страницы даже не шуршат в руках. Экстренное пленарное заседание Временного правительства. Большие портреты Родзянко и Гучкова. Затишье на фронте. "В беседе с нашим корреспондентом господин Милюков настоятельно подчеркнул историческую миссию России на Черном море.