Элла сидела потупившись, поджав губы. Стивен только что произнес некое слово, которое все объясняло. А Энн задумалась и не расслышала. Неужели это было слово «женщина»?

— Ты же понимаешь, почему я не могу оставить мальчика там, — говорил Стивен; хоть он и не корчился от боли, но явно эту боль испытывал, в том не было никаких сомнений; у него даже пальцы побелели, вцепившись в подлокотник садового кресла.

Элла согласно покивала.

— А друзья этой… женщины? Неужели они все… такие же? Неужели они этим гордятся?

Энн прямо-таки перед собой увидела чудовищный полк ее друзей.

А Стивен, подкрепляя свои слова короткими резкими кивками, страстно заговорил:

— Да, все! И мальчик один — в таком окружении! Среди этих страшных людей. А ведь ему всего восемь! И он такой хороший! Характер прямой, как стрела. Нет, я просто не могу! Не могу больше выносить это. Не могу постоянно думать, как он там. Среди них. Чему он у них учится. Гадости этой…

Каждое предложение его отрывистой речи прошивало Энн насквозь, точно пулеметная очередь. Она поставила свой стакан с лимонадом прямо на плитки пола, тихонько встала и попыталась ускользнуть от них, из этого их «Маргаритавиля» — с неясной улыбкой на устах, истекая кровью, дурной кровью после целых девяти месяцев задержки, которая теперь хлестала из всех дыр, пробитых в ней его пулеметными очередями. За спиной она слышала голос матери, которая говорила этому типу что-то утешительное; потом вдруг мать громко окликнула ее: «Энн!» — и в ее голосе, ставшем вдруг пронзительным и каким-то надломленным, послышались слезы.

— Я через минуту вернусь, мам.

Проходя мимо канн, пылавших в сумерках огнем, она снова услышала голос Эллы:

— Энн взяла в колледже академический отпуск на год. У нее пять месяцев беременности. — Она говорила каким-то странным тоном — то ли предупреждала, то ли хвасталась. Выставляла себя напоказ.