— Даже когда бросила курить. Эл, а ты моего отца любила?

Элла по-прежнему изучала собственные ноги в пернатых шлепанцах.

— Да-а, — протянула она. — Любила. Знаешь, я ведь своего-то отца толком и не помню. Мне всего шесть было, когда он погиб, а до того он уже целый год в чужой стране пробыл. Я, по-моему, даже и не плакала почти, может, только потому, что плакала мама. Так что мне и в голову не пришло сравнивать мужа с ним или еще с кем-то. По-моему, я и переживала-то, когда мама и Билл поженились, только потому, что тосковала по тем временам, когда мы с ней вдвоем жили. Понимаешь, мне именно ЕЕ не хватало. Некому стало в жилетку поплакаться. Женщины ведь любят поплакаться. Отчасти поэтому мне и нравится жить с Даффи. Только с Даффи все по-другому, тут дело скорее… в общем, дело тут в сексе, а не в принадлежности к одному и тому же полу. С Даффи совсем не просто; приходится постоянно следить за собой. А с мамой мне было так легко. И с тобой тоже легко.

— Может, слишком легко?

— Не знаю. Может быть. Хотя мне нравится. Как бы то ни было. И я никогда не ревновала ее к Биллу, Ничего такого. Билл и сам был очень милый. И я на самом-то деле, по-моему, даже влюблена была в него какое-то время. Пыталась с мамой соревноваться. Так сказать, упражнялась…

Улыбка Эллы, которую видеть удавалось нечасто, изящным полумесяцем изогнула ее длинные тонкие губы.

— Я тогда во всех подряд влюблялась. В своего учителя математики. В водителя автобуса. В разносчика газет. Господи, да сколько раз я вставала еще до рассвета и ждала у окна, только чтобы этого мальчишку-разносчика увидеть!

— Всегда в мужчин?

Элла кивнула и сказала:

— Женщин тогда еще не изобрели.

Энн легла на спину, вытянулась и подняла сперва одну ногу в пурпурной штанине, потом вторую; пальцы ног она старательно тянула к потолку.

— Тебе сколько было, когда ты замуж вышла? Девятнадцать? — спросила она.