Желтые стены кухни казались раскаленными; было такое ощущение, словно находишься внутри пчелиного улья, в одной из сотовых ячеек, насквозь просвеченной желтым и пахнущей сладким воском, но совершенно лишенной доступа воздуха. Личинке бы это, наверное, понравилось. Энн развела в воде пакетик лимонада, бросила лед в высокие пластмассовые стаканы, разлила по стаканам лимонад и понесла в сад, ногой открыв и закрыв затянутую сеткой дверь.

— Пей, Тодд.

Он выпрямился, по-прежнему стоя на коленях и не выпуская из правой руки садовый совок, и левой рукой взял принесенный ею стакан. Залпом отпил половину и снова склонился к земле, ковыряя ее совком и держа стакан в левой руке.

— Поставь его вот сюда, под куст, — посоветовала ему Энн.

Он осторожно поставил стакан на газон и углубился в работу.

— Ох, хорошо! — сказала Энн, наслаждаясь холодным лимонадом; слюнные железы у нее работали как хорошая поливальная установка. Она уселась на траву, чтобы голова была в тени, а ноги на солнце, и медленно сосала лед.

— Ты не копаешь, — сказал ей через некоторое время Тодд.

— Нет, не копаю.

Прошло еще несколько минут, и она предложила ему:

— Ты бы выпил лимонад-то. Лед уже почти весь растаял.

Он положил совок и взял стакан. Выпив лимонад, он поставил пустой стакан на прежнее место, под куст.

— Послушай, Энн, — обратился он к ней, уже не копая, но по-прежнему стоя на коленях спиной к ней — своей голой, толстой, совершенно не загорелой спиной.

— Да, Тодд.

— А папа приедет домой на Рождество?

Она пыталась сообразить, как лучше ему ответить, но ей слишком хотелось спать.

— Нет, — сказала она. — Он вообще к нам не приедет. И ты это знаешь.

— Я думал… хоть на Рождество, — совсем тихо пробормотал ее брат.

— Рождество он будет встречать со своей новой женой, с Мэри. Он теперь у нее живет, и теперь его дом далеко — в Риверсайде.