Впервые за века страна фейри не сокращается, а растет. Я, знатная дама верховного двора, беременна близнецами — а ведь после моего рождения детей не появлялось ни у кого из придворных. Мы вымираем… Хотя, может быть, уже нет. Может быть, мы вновь обретем силу. Только зачем мне сила? Что толку мне в возвращении сырой магии, в росте страны фейри? Зачем мне это все, если Холод теперь зверь с чувствами и разумом зверя?

От мысли, что я ношу его дитя, которое он никогда не увидит и не узнает, у меня теснило грудь. Я сжимала руку Дойля, не в силах поднять на него глаза — я не знала, что он в них увидит, не могла уже понять собственных чувств. Я люблю Дойля, по-настоящему люблю, но Холода я люблю тоже, и так радостно было думать, что оба они — отцы моих детей!

Дойль заговорил низким глубоким голосом, льющимся патокой или темным медом, густым и сладким, только в словах его не было ничего сладкого:

— Я Тараниса убью за тебя.

Я покачала головой:

— Нет.

Я уже об этом думала. Я знала, что Дойль это сделает: стоит мне пожелать, и он попытается убить Тараниса и даже, вероятно, сумеет это сделать. Но я не могла допустить, чтобы мой возлюбленный, чтобы будущий король убил Короля Света и Иллюзий, короля противоборствующего двора. Между нами сейчас нет войны, так что даже те среди сидхе Благого двора, кто считает Тараниса безумным или даже негодяем, не простят его убийства. Дуэль — куда ни шло, но не убийство. Дойль вправе вызвать короля на поединок, об этом я тоже подумала. И даже повертела в голове эту мысль — но я видела, на что способна рука власти Тараниса. Он владеет рукой света, способной сжечь плоть, и совсем недавно едва не убил Дойля.

Мне пришлось отбросить все мысли о мщении руками Дойля, когда я взвесила риск потерять и его.

— Я капитан твоей стражи, и даже по должности обязан отомстить за твою и за свою честь.

— Ты говоришь о дуэли?

— Да. Он не заслуживает чести защищаться с оружием в руках, но если я его убью тайно, начнется война между дворами, а мы такого допустить не должны.