— Да, — сказала я. — Не должны.

Тут я посмотрела ему в глаза. Он прикоснулся к моему лицу свободной рукой.

— Твои глаза горят в темноте собственным светом, Мередит. Зеленые и золотые кольца света сияют на твоем лице. Твои чувства тебя предают.

— Я хочу его смерти, это правда, но уничтожать из-за него нашу страну? Нет. Я не допущу, чтобы нас выгнали из Соединенных Штатов из-за моей поруганной чести. В договоре, по которому наш народ уже три века живет здесь, есть всего два пункта, нарушение которых влечет наше изгнание: мы не должны затевать междоусобных войн на американской земле и не должны позволять людям поклоняться нам как богам.

— Я знаю, Мередит. Его подписывали при мне.

Я улыбнулась, и тут же подумала — как странно, что я еще могу улыбаться. Улыбка увяла, но я решила, что ее появление обнадеживает.

— Ты и подписание Великой Хартии застал.

— Хартия Вольностей — дело людское, к нам она отношения почти не имеет.

Я сжала его руку:

— Я просто к слову сказала, Дойль.

Он улыбнулся и кивнул.

— Туго соображаю, слишком перенервничал.

— Я тоже, — сказала я.

Открылась дверь у него за спиной. На пороге показались двое — высокий и низенький. Шолто, Царь Слуа, Властелин Всего, Что Проходит Между, ростом не уступает Дойлю, и волосы у него так же спадают гладкой завесой до пят, только не черные, а белокурые, а кожа у него лунно-белого цвета, как моя. Глаза у Шолто трех оттенков желтого с золотом, как будто соединили цвет осенних листьев с трех разных деревьев и оправили его в золото. Глаза у него всегда были прекрасны, а красотой лица он не уступит ни одному сидхе любого из дворов, за исключением потерянного для меня Холода. Футболка и джинсы, надетые ради маскировки, когда он отправился меня спасать, облекали тело, на вид столь же прекрасное, как лицо, но я знала, что хотя бы частично это иллюзия.