— Да, недостаточной, но в рамках закона мы можем добиться только ее.

— Закона людей, — уточнил Шолто.

— Да, закона людей, — кивнула я.

— По нашим законам, — сказал Дойль, — мы вправе вызвать его на поединок и убить.

— Что меня вполне устраивает, — поддержал Рис.

— Изнасиловали меня, а не вас. И я, не вы, стану королевой, если мы не дадим нашим врагам меня убить. Я, а не вы, решу, как будет наказан Таранис. — Голос у меня на последних словах слишком поднялся; пришлось прерваться и сделать пару глубоких вдохов.

Лицо Дойля осталось непроницаемым.

— Ты что-то задумала, моя принцесса. Ты уже просчитываешь, как обратить это нам на пользу.

— На пользу нашему двору. Неблагой двор, наш двор, веками очерняли в людских глазах. Если нам удастся добиться публичного судебного процесса над королем Благого двора по обвинению в изнасиловании, мы наконец убедим людей, что не мы вечные злодеи.

— Речь королевы, — сказал Дойль.

— Речь политика, — откликнулся Шолто, и комплиментом это не прозвучало.

Я наградила его соответствующим взглядом.

— Ты ведь тоже правитель. Ты правишь народом своего отца. И что, ты обречешь свое царство на гибель, лишь бы отомстить?

Тут он отвернулся; на лбу появилась морщинка, выдававшая его гнев. Но как бы ни был обидчив Шолто, с Холодом ему не сравниться — вот кто дал бы ему сто очков вперед.

Рис шагнул ближе, тронул меня за руку — за ту, в которой не было иглы капельницы.

— Я бы сразился за тебя с королем, Мерри. Ты это знаешь.

Я взяла его за руку и взглянула прямо в трижды-голубой глаз.

— Я больше никого не хочу терять, Рис. С меня довольно.

— Холод не умер, — сказал он.

— Он теперь белый олень.