И мне сказали, что он может остаться оленем на сотню лет, а мне тридцать три и я смертная. До ста тридцати трех мне не дожить. Он может вернуться в прежний облик, но для меня будет слишком поздно. — В глазах у меня жгло, горло сжалось, и слова с трудом протискивались сквозь гортань. — Он никогда не возьмет на руки своего ребенка, не станет ему настоящим отцом. Ребенок вырастет до того, как у Холода появятся руки, способные его держать, и рот, способный говорить о любви и отцовстве.

Я откинулась на подушки и перестала сопротивляться слезам — цеплялась за руку Риса и плакала.

Дойль встал рядом с Рисом и прижал ладонь к моей щеке.

— Если бы он знал, что ты так будешь по нему горевать, он бы больше боролся.

Я сморгнула слезы и посмотрела в черные глаза.

— О чем ты говоришь?

— Мы оба видели одинаковый сон, Мередит. Мы знали, что одному из нас придется пожертвовать собой ради возрождения мощи волшебной страны. Один и тот же сон одновременно.

— И никто из вас мне не сказал, — обвиняющим тоном констатировала я. Лучше злиться, чем плакать.

— А что бы ты сделала? Бесполезно спорить с выбором богов. Но жертва должна быть осознанной и добровольной, сон это ясно говорил. Если бы Холод знал, что ты о нем станешь горевать больше, он бы сильней противился, и тогда ушел бы я.

Я покачала головой и забрала у него руку.

— Разве ты не понимаешь? Если бы в зверя превратился ты, если бы я потеряла тебя, я бы плакала точно так же.

Рис сжал мои пальцы:

— Ни Дойль, ни Холод не понимали, что они оба, вдвоем, а не по одному — лидеры гонки.

Я выдернула руку из его ладони и сердито на него воззрилась, радуясь собственной злости: она была куда приятней всех других моих теперешних чувств.

— Дураки вы все! Как вы не понимаете, что я буду страдать по каждому из вас? Что среди близких мне нет ни одного, кого я могла бы потерять, кем могла бы рискнуть? Вы что, вообще не понимаете?! — Я на них орала, и это было куда лучше, чем рыдать.