- А я ей говорю, - почти кричала одна из них пронзительным вибрирующим голосом, и багрово-синие губы ее сжимались в паузах в злую полоску. - Я и говорю ей: смените пластинку на тон ниже! Нечего своего лоботряса защищать! Щас молодежь только водку пьянствует и беспорядки нарушает!

Незадолго до отправления, пятясь задом и багровея от напряжения, Виктор Иванович втащил в вагон раздутый рюкзак и, сев у окна, прильнул к стеклу.

Что-то прогнусавило радио. Виктор Иванович ничего не разобрал, но по тому, как засуетились на перроне, понял: объявили отправление. С глухим стуком сомкнулись двери, поезд дернулся и, с жадной торопливостью набирая скорость, стал уходить из вокзальной тесноты.

Взахлеб стучали колеса. Проплывали мимо электроопоры, настороженно поворачивая вслед за поездом длинные журавлиные шеи. Масляно блеснув, сошлись и разошлись пучки рельсов, и поезд вырвался на простор.

Мелькали какие-то домики, будочки у переездов, застывшие, как на фотографии, фигурки людей. Запахло смолой, которой пропитывают шпалы, паровозным дымом и еще чем-то специфически железнодорожным, неприкаянным. Виктору Ивановичу показалось даже, что пахнет само пространство, те тысячи и тысячи километров, что накрутились на вагонные колеса.

Виктору Ивановичу почему-то вспомнилось, как отец вез его к родственникам в Симферополь. Отец был человеком хрупкого душевного склада и неуемной фантазии. Ему представлялись всяческие неожиданности, которые могли помешать их поездке, и он очень переживал.

На остановке, очень боясь отстать от поезда, переплачивая и все оглядываясь на вагон, отец купил дыньку.

- Вот! - только и сказал он, с гордостью показывая добычу.

Поезд простоял на этой станции 20 минут.

Это была первая в жизни маленького Вити дынька.

И сладкий запах маленькой дыни, и специфический запах железной дороги слились для ребенка воедино. И теперь, много лет спустя, тот же запах дороги воскресил давно забытое.