Одна у гзура оставалась надежда — броситься в атаку, ужаснуть гоблина на мгновение, оттеснить, прорваться мимо, а там в окно, а то в дверь, в два прыжка в седло, обрубить привязь, для пущей надёжности полоснуть по шее зверюгу, на которой приехал гоблин, чтоб уж точно не догнал, и — долой из проклятого замка, бросив все дела по наладке семейного бизнеса на выгодных условиях. Не был гзур хорошим бойцом и плохо представлял себе, чем можно ужаснуть гоблина. Хотя, по правде, генерал и сам себе этого представить не мог уже много лет, потому как везло ему в жизни чрезвычайно, из самой безвыходной ситуации он всегда выкручивался, пусть иногда и со скрипом, ни меч, ни стрела, ни копье лишить его жизни не могли, болезни обходили стороной и даже похмелье редко выходило за рамки терпимого. Когда-то в юности, будучи ещё неискушённым в жизненных прелестях и гадостях, глянул спросонья в зеркало — вот тут-то так пробрало, что лучше не надо, неделю трясся как в лихорадке, а с тех пор привык и только посмеивался, специально посматривая во всякие отражающие поверхности. В общем, будем объективны — никаких шансов у гзура не было.

Тем не менее он взревел и рванулся вперед.

Двадцать семь секунд спустя генерал Панк покинул кантину Ордена Гулга № 458 в нейтральном расположении духа. Пассив — замаранный кровью отличный камзол и непонятки насчёт отсутствия гоблинов — уравновешивался активом с лучших китонских виноградников. Меч опять стучал по уху. Генерал шагнул за порог, добродушно пнул ногой бесчувственного гзура, разлегшегося у коновязи в куче сланца, огляделся, икнул и сказал:

— Ишь ты… Развелось вас, право слово!

Прямо перед ним ровными рядами стоял отряд городской стражи, огородивший таверну полукольцом. В первой же шеренге народу было столько, что у генерала разбежались глаза, а за первой отсвечивала и вторая шеренга, да и за ней, вроде бы, ещё кто-то толокся, да было не разглядеть.