— А может, я буду ходить босиком? — риторически вопрошал Смирол.

— И в набедренной повязке, как рыбак, — ехидно добавлял Таву-аро.

— Любопытно, — молвил Смирол, разглядывая штаны на просвет. — Даст ли нам Марутту денег? Не могу же я в драных штанах через весь Майяр топать.

— Эрван одолжит, — спокойно отозвался Ролнек, вырезая из своей куртки кусочек кожи для заплатки. — И вообще, хокарэм может быть совсем голым, главное, чтоы он был хокарэм.

— Неприлично, — смеялся Смирол, показывая мелкие белые зубы, ровные и безупречные. — С нами дама.

Ролнек, бросив взгляд на девушку, промолчал. На даму она никак не тянула. Теперь, после того, как Смирол, такком выбравшись с острова Ваунхо, присоединился к ним, Ролнек не считал необходимым по-прежнему маскировать ее под мальчишку. Но поведение ее ставило Ролнека в тупик: девушка явственно представлялась плодом хокарэмского воспитания, и в то же время повадка ее была совершенно чужой.

Она казалась уверенной в себе, но эта уверенность тоже была чужой, не хокарэмской, она не опиралась ни на силу, ни на хитрость или умение. Ролнек не представлял, какое ее качество могло придать ей бесстрашное спокойствие. Она не боялась их — хокарэмов, позволяла себе сказать порой что-нибудь презрительное, но неизменно оставалась послушной, не желая испытывать на себе хокарэм ское принуждение. Ролнека порой подмывало сделать и ее язык таким же покорным, но припоминались ему слова Логри: «Раздражение от бранных слов — признак слабости», — и Ролнек гнал от себя эту слабость.

Мужской костюм был ей, похоже, в привычку; в нем шаг ее был широк и тверд. Выправка у нее не хокарэмская, но Ролнек не стал бы утверждать, что она хуже. И Ролнек был уверен, что на посторонний, неопытный взгляд эта беглая монашка кажется хокарэми.