Изголодавшиеся тсецы набросились на угощение, словно бабка Шула приходилась им родной матерью. Гонец тоже с удовольствием «заедал слезу», а вот путника весковое гостеприимство заметно коробило. Видать, только-только из Пристани выпорхнул, а ему вместо подвигов и славы — пыльные дороги захолустья. Голова тайно ухмыльнулся. Терпи, крысенок! Настоящее дело еще заслужить надо.

Вначале за столами говорили только о покойнице, состязаясь, кто вспомнит о ней больше хорошего, потом посудачили о тщете сущего и божьей воле, а там как-то незаметно перешли на дела земные, привычные. Женщины затянули жалостливую песню, дети украдкой швырялись кусочками лепешек, лавочник шепотом травил кузнецу свежую байку про соседку.

Голова все выразительнее косился на гостей.

Гонец пощупал зуб, неосмотрительно покусившийся на Колаев творожник, и с болезненным видом пошутил:

— А мы уж при виде пустых дворов подумали, что вы нас завидели и сбежали!

— Чего нам от вас бегать? — удивился и одновременно насторожился весчанин. — Чай, не саврянское войско… Или опять дурную весть привез?

— Да нет, что ты, — поспешил заверить гость. — Так… не шибко приятную. Сейчас, погоди, грамоту достану…

— Давай на словах сначала, мне на ухо, — остановил его голова. Читать тсарский приказ за поминальным столом было как-то неловко — хотя бабка Шула, наверное, не обиделась бы. Без нее ни одно вече не обходилось.

Гонец понимающе кивнул, убрал руку от пазухи и наклонился к весчанину:

— Тсарь городские стены укреплять желает. Требует от каждой вески по три человека и телегу с коровой.