Это был фарт, такое не всегда получается. Минут за двадцать Саша отмыл руки, - и почему в машинах все всегда такое грязное? - а потом погнал Пешку на БАМ, как в просторечье обзывали открытую стоянку. Часы натикали час тридцать три. Приткнув машину в ряд, Саша лихорадочно скрутил зеркала - а то ведь и ноги могут вырасти - запер их в кабине, (час тридцать шесть) добежал до будки охраны, крикнул в дверь: - Двести тридцать восьмую сдал Трофимов! - бросился в медкабинет (час тридцать девять) - Девочки, я трезвый, штамп, развозка... - Беги, поставим. Трофимов кинул путевку на стол, метнулся на улицу и увидел красные габаритные огни уходящей развозки. Час сорок. Ровно через четыре часа ему вставать на работу. - Не грусти, Шурик, - сказал он сам себе, - за полчаса дойдешь. Если бы ты жил в Веселом поселке, положеньице было бы намного хуже. Саша натянул шапку на уши, застегнул молнию куртки до самого горла, надел перчатки и тронулся в путь. Зимняя ночь отличается тишиной. Особенно в городе. Никому не приходит в голову гулять по улицам с магнитофоном в руке, нет мотоциклистов, редко проезжают машины. Далеко растекается над искрящимся снегом желтый свет фонарей, одиноко смотрит с морозного неба круглая луна. За десять минут Трофимов дошел до Пулковского шоссе, пересек его и потопал к кооперативным гаражам. Оттуда работяще затявкали сторожевые собаки. - Счастливые, вас через пять часов спать отпустят, а мне в это время только на линию выезжать. Псины надрывались так, словно их за хвост на партсобрание волокли. Саша показал трудягам язык и направился к стадиону мясокомбината. На трибунах скамейки скрылись под высокими сугробами, и ветер почти бесшумно сметал с них снег на футбольное поле; нервно дрожал фонарь возле пустого табло, тихо и неразборчиво бормотал громкоговоритель. От холода стало пощипывать кончик носа. Ничего страшного. Полдороги уже позади. По темной от высоких тополей дорожке он дошел до ярко освещенного Московского шоссе. Никаких машин, город как вымер.