— Ты не понимаешь, отец! — Дипольд сильно, до хруста в костяшках, сжал кулаки, словно пытаясь удержать в ладонях рвущуюся наружу злость. — Ты не видел оберландского голема! Ты не знаешь, что это такое!

— Ошибаешься, я все прекрасно понимаю, — со вздохом ответил Карл. — Да, я не видел голема собственными глазами. Но я знаю…

— Что?! — Дипольд все же сорвался на крик. — Что?! Ты?! Можешь?! Знать?!

— О том, что произошло в Нидербурге, я знаю все, — Карл говорил все так же спокойно, умиротворяюще, не повышая голоса. — Я лично разговаривал со свидетелями турнира и твоего…

Неловкая краткая пауза. Еще один сочувствующий (и это-то, именно это — хуже всего!) вздох.

— …твоего пленения.

«Пленения!»

Пфальцграф вспыхнул. И — замолчал. Пересохшую глотку словно сдавила стальная длань голема. Сжатые в кулаки пальцы отказывались разжиматься. Кулаки будто свело судорогой.

«Пле-не-ни-я!»

Любой плен — это позор. И даже если удалось благополучно сбежать из темницы Чернокнижника, позор еще не смыт. А смыть — сразу, быстро, жестоко, кровью, большой кровью, потоками крови — ему, Дипольду Славному, препятствуют! Не дают ему этого! Не позволяют! Мешают! И кто?! Родной отец!

— Оберландского стального рыцаря мне описали во всех подробностях, — пользуясь немотой, овладевшей устами сына, продолжал Карл. — И о том, на что он способен, рассказали тоже. Именно поэтому я говорю тебе еще раз, и повторю снова, сколько потребуется: торопиться с этой кампанией нельзя. Нам нужно выждать и подготовиться, Дипольд. Благоприятный момент, выбранный для удара по врагу, — это уже половина победы. А кидаться в бой без должной подготовки, очертя голову, — значит наполовину лишиться… И победы лишиться, и собственной головы.