Сослуживцы то один, то другой переводились на запад, получали квартиры, а иные ухитрялись попасть в большие города и даже в столицы. Надя права, он отдаст рапорт, вернется и сразу отдаст, начальство знает, поможет. Вот только летать на новом месте не придется, комиссия не пропустит, и никого не уговоришь - отлетался.

Впрочем, город стоит того, большой хороший город, театры, парки, отдельная квартира, устроенная жизнь. И если уж на то пошло, необязательно летать, так даже спокойнее - не служба, мечта.

Постепенно на востоке открылся океан, неоглядный, темно-серый, спящий, но полумрак над ним был тронут красными подпалинами и - обугленный - тлел.

Лукашин напряженно озирался. Похоже, он в последний раз встречает рассвет над океаном, столько их было, и вот последний; он озирался в надежде запомнить, удержать, одна мысль занимала его и сверлила навылет: больше никогда.

Позади небо выглядело студеным - бледно-зеленое, похожее на пронизанную солнцем морскую воду, наверху оно становилось зелено-голубым, с высотой голубело, а ближе к зениту набиралось сини, которая чем дальше на запад, тем больше сгущалась и впереди по курсу становилась ночной темью. Туда они летели.

Лукашин подумал, что уедет и никогда больше этого не увидит последний полет, прощание...

Над материком еще прочно держалась ночь, за спиной занимался день. Рассвет на огромном расстоянии с севера на юг вкрадчиво подбирался к кромке материка.

"Что ж, - думал он, - никакой трагедии, рано или поздно все спускаются на землю".

Он сидел в кресле второго пилота, погруженный в раздумья, самолет устойчиво шел на автопилоте, экипаж коротал время.

Впоследствии Лукашину казалось, что он дремал, когда в шлемофонах неожиданно послышался озабоченный голос прапорщика-стрелка:

- Командир, что-то у нас с правым движком!