Нейнштейн пощупал живот Барнса, и Барнс содрогнулся от боли.
--Да, кстати, могу сообщить кое-что интересное вам, лингвисты,-- сказал он.-- Я вижу, о чем говорит голос, если только это на самом деле голос. Друг мисс Мбамы не только чуть не выбил мне зубы. После его удара у меня появилась какая-то нервная связь, которой не было раньше.
--Иногда полезно пнуть неисправный телевизор,-- хмыкнул Гростет.
Жвачка и Большой Медведь прилепили электроды к телу Барнса и настроили шкалы нескольких инструментов. Горные пики, долины, рвы, стрелы, сигнальные ракеты забегали по экранам, а затем перестроились и приняли контуры египетских иероглифов.
Барнс принялся описывать визуальные образы, соответствующие словам.
--Ощущение такое, будто археолог с аквалангом плывет по залам дворца или, возможно, по склепу затонувшей Атлантиды. Луч света от фонаря, которым археолог освещает фрески, выхватывает из темноты иероглифы. Один за другим они выплывают из водной толщи и пропадают вновь. Это фигуры, абстрактные, стилизованные птицы и пчелы, человекоживотные, а некоторые символы, нанесенные вперемешку с картинками, похожи на настоящий алфавит.
Большой Медведь и Жвачка согласились, что так называемый голос, фактически представляет собой последовательность высокочастотных сигналов сонара. Крохотный сонар циркулирует в организме Барнса и посылает сигналы, отражающие впадины и выпуклости стен червеобразного аппендикса.
Проходили часы. Лигвисты корпели над звуками и визуальными символами. Все поели сандвичей с кофе, кроме Барнса, которому не досталось ничего, и доктора Гростета, попивавшего хлебный спирт. Трижды Нейнштейн говорил по телефону: два раза -- о том, что операцию следует перенести, и еще раз -- чтобы объяснить звонившему сердитому редактору, что понятия не имеет, куда запропастился его репортер.