Однако Мальчик воспринимал это отличие совершенно спокойно: ведь он не раз видел животных и насекомых, охотящихся парами, но имеющих разную масть и размеры. Что же касается инстинкта продолжения рода, то он пробуждается только там и тогда, где и когда существуют для этого мало-мальски пригодные условия. Пока живы были Мать и Девочка, подобных условий не возникало, и Мальчик ничего подобного не испытывал. А когда однажды — это случилось уже долго после смерти Девочки — он проснулся под утро от странного озноба, напоминающего реакцию на холод, и тянущего и сосущего чувства в самом низу живота, то не обратил на это внимания. Ему так часто случалось просыпаться от холода, голода либо боли, что это состояние он перетерпел легко.

Мальчик не знал, что он очень изменился за последнее время. Не задумывался и над тем, что стал невероятно силен, свиреп и безжалостен и его покрытое шрамами тело бугрится мощными мускулами; что у него длинные сухие ноги с грубыми мозолистыми подошвами и сильные руки с твердыми, крепкими пальцами, широкие плечи и спина. Он не отдавал себе отчета в том, что у него невероятно развито чутье, обоняние и зрение. В темноте он видел как кошка и чутко реагировал на каждый звук — но был уверен, что только так и должно быть. Ему и в голову не приходило, что Мать подобными качествами не обладала, — это и стало в конечном итоге причиной ее гибели. Мальчик не предполагал, что единственный выживший из всех — он, — своеобразный опыт, поставленный природой над собой. Ей, природе, нечего уже терять, и она вольна экспериментировать. Впрочем, Мальчик таких мудреных слов не знал и не понимал.

Не знал он и того, что невероятно красив, ибо понятие красоты было исключено из круга его понятий вообще, — да и не нашлось никого рядом, чтобы рассмотреть Мальчика, давно уже ставшего взрослым, и увидеть в нем последнюю попытку угасающей расы воплотить свой идеал. Последний вопль человеческой цивилизации, умирающей страшной смертью.

Этот дикий вопль пронесся сквозь века, впитался в плоть и кровь каждого из исчезающих людей и воплотился в последнем из них — и это было столь же прекрасно, сколь и бесполезно.