Прежде, за много-много сотен лет до рождения Мальчика, с таких, как он, скульпторы ваяли статуи, художники писали портреты, а мир смотрел и восхищался тем, что способен породить такое чудо. Нынче же им — в ошалелом одиночестве бредущим между пустоглазым небом и изнасилованной бесплодной землей — могли восхищаться лишь хищники и поглотители трупов.

Он был для них огромным куском вожделенного мяса…

Он широко шагал по равнине и бормотал себе под нос странные слова, смысл и значение которых оставались от него скрытыми. Возможно, ему нравилось, как легко они складывались в нечто целое, отличающееся от каждого отдельного слова так же, как живое существо отличается от бесформенной груды плоти, растерзанной хищниками.

А может, он даже и не знал, что что-то говорит.

Серо-зеленый пыльный дождь, капли которого лишь изредка долетали до земли, немного облегчал его мучения. Он давно не пил не только воды, но и любой другой жидкости. Даже собственная моча сочилась редкими рыжими каплями и была на вкус горько-соленой, обжигая язык и заставляя пульсировать отчаянной болью потрескавшиеся до крови губы.

Поэтому он испытал то, что Мать называла странным словом счастье, когда в спутанных клубках травы заметил краем глаза какое-то шевеление. Мальчик устремился вслед и выскочил к широкому потоку…

Нет, это была не вода. Это большие, мохнатые — в два его кулака, — тускло поблескивающие пауки плотной толпой торопились куда-то, в сторону от восхода.

И это было невероятно.

Еще более невероятным Мальчику показалось то, что они не дрались, не пытались отвоевать друг у друга пищу, самку или более выгодное место, а просто шли — целеустремленно, истово. Животные так никогда не ходят. Даже если они спасаются от огня все вместе, то делают это совершенно иначе. А подобного шествия Мальчик не видел ни разу. Впрочем, удивление не помешало ему ударить камнем одного из пауков, покатать его по пыли, чтобы облетели ядовитые волоски, а затем разорвать дрожащими от нетерпения пальцами и впиться зубами в сочное, нежное, мокрое мясо.