Дверь отъехала в сторону, впуская МакГрегора.

Стерн, вахтенный, дернулся в своем кресле, чтобы подняться и объявить по уставу «Капитан на мостике!», но лишь мучительно закашлялся. Лицо его покраснело, из глаз потекли слезы.

— Вольно, Стерн, сидите, — сказал МакГрегор, подходя к центральному пульту. На большом обзорном экране Земля уже была видна как крохотный голубой диск. Вокруг дрожали и мерцали звезды — явление, обычное для земного неба, но совершенно нелепое в космосе, где нет атмосферы. На самом деле атмосфера тут была ни при чем — это барахлил экран. Он имел восьмикратный запас надежности, но кто ж мог подумать, что и этого срока окажется недостаточно… Баффит, второй пилот, дремал у правой консоли, и седой хохолок смешно топорщился над лысым, покрытым пигментными пятнами черепом. Баффит (да и не только он) давно уже жил прямо здесь — ноги у него не ходили совсем, вот и сейчас они были укутаны электрическим одеялом, но руки и глаза все еще вполне справлялись со своими обязанностями. МакГрегор сделал вид, что не замечает его оплошности. Пусть поспит, все равно компьютер держит корабль на курсе.

— Доложите обстановку, мистер Прауд, — обратился он к первому помощнику, исполнявшему ныне обязанности навигатора и связиста. Все эти годы МакГрегор пользовался официальными, уставными обращениями. Его подчиненные могли называть друг друга «Дик», или «Пит», или «старый хрен», но только не он. Когда несколько человек заперты в металлической тюрьме, подвешенной посреди триллионов километров пустоты, и это длится без всяких перемен год за годом, десятилетие за десятилетием — они должны цепляться за что-то, чтобы не свихнуться. И это что-то — дисциплина. Строгое соблюдение устава. Капитан иногда может давать поблажки подчиненным, особенно если это продиктовано состоянием их здоровья, но сам обязан оставаться образцом. Идеалом. Несокрушимым символом порядка, противостоящим жадной пасти безумия.