Это Алисе лет двенадцать. Значит, год на дворе – девяносто второй.

    – Тише, дочка, тише!

    – Почему?

    – Папа спит.

    – Чего это он улегся? День на дворе!

    – Папа всю ночь работал.

    – Ты же говорила, что он потерял работу. Новую нашел?

    – Не совсем.

    – Как это: «не совсем»?

    – Папа работал на себя.

    – Как это: «на себя»?

    – О, сколько вопросов! Любопытной Варваре, знаешь ли, нос оторвали.

    – А все-таки?

    – Папа всю ночь возил людей. За деньги. На нашей машине.

    – Он стал таксистом? Фи!

    – «Фи»?! Алиса, запомни: папа делает все, что может, чтобы обеспечивать свою семью. И меня, и тебя.

    – Лучше бы он нашел себе нормальную работу.

   А потом... Потом отец нашел «нормальную» работу.

   Он уезжал из дому – на два дня, на три, на неделю. Возвращался с деньгами. Платили ему в долларах. Их было не так много, как у «новых русских», которые тогда только появились, ходили в малиновых пиджаках и ездили на «Мерседесах», но Алисе стало хватать на обновки, «сникерсы» и на репетиторшу по английскому языку. Мама начала поговаривать о новой шубе. Отец повеселел и вслух мечтал, что скоро они, все трое, поедут в Париж.

   А потом однажды он не вернулся.

   И вот как раз в этом месте память Алисы давала первый сбой.

   Откуда не вернулся отец?

   Что с ним случилось?

   И вообще – в чем заключалась его работа?

* * *

   В самолете почему-то всегда удивительно хорошо вспоминается.

   Может, потому, что тело, оторвавшись от земли, репетирует будущий полет души к богу? Наверно, правду говорят: в последний миг перед внутренним взором проносится вся жизнь. Значит, любой полет – вроде репетиции того самого, последнего полета?

   Алиса отказалась от самолетного ленча.