— Простите, вы ведь Ира Скобкина? — спросила она, бухая своими башмаками рядом с изящными золочеными босоножками певицы.

— Да, это я. — Та приостановилась и удивленно взглянула на Женю.

— У меня для вас записка. От Яна. Скобкина широко улыбнулась и сказала:

— От Яна? Так давай ее сюда!

— А мне можно с вами поговорить? — спросила Женя, стараясь изо всех сил, чтобы просьба прозвучала не слишком жалко.

— Конечно, — кивнула Скобкина. — Пойдем ко мне, так сказать, за кулисы. А что это Ян девиц посыльными нанимает? — спросила она по дороге. В ее голосе не было ни обиды, ни подозрения, один только живой практический интерес.

Женя почему-то страшно обрадовалась, что певица не приняла ее за подростка и помимо воли прониклась к ней теплыми чувствами.

— Я его сестра.

— Да ты что? — удивилась Скобкина и даже сбилась с шага. — Совсем не похожа.

— Двоюродная, — пришлось добавить Жене. — Но мы проживаем в одном доме. Я сирота, и дядя взял меня к себе из интерната.

Женя совершенно не могла понять, почему она выложила все это в один присест человеку, к которому явилась задавать вопросы.

— Ян просто черствый сухарь, раз позволяет своей сестре ходить в таких ужасных ботинках, — заявила Скобкина, включая свет в крохотной комнатке с зеркалом во всю стену. — Заходи. И не убеждай меня, что ты носишь их потому, что они удобные. Садись на стул и давай записку.

Женя достала свернутый вдвое конверт, который иначе не поместился бы в кармане, и протянула Скобкиной. При этом она мучительно покраснела, вспомнив о том, что умыкнула оттуда целых триста долларов.

Прочитав послание, Скобкина фыркнула и весело сказала:

— Ну не дурачок?

Заявление это могло означать что угодно. Поэтому Женя спросила, хотя вопрос прозвучал излишне прямолинейно:

— А у вас с моим братом что, интрижка? Скобкина делано безразлично посмотрела на свои ядовито-красные ногти и ответила: