– Ты же нестарая, Ульрика! Как ты можешь жить здесь?… хуже зверя. Я сделаю свое – в последний раз, – и увезу тебя в город.

– Алесь… нет! – девка откачнулась, и большая уродливая тень ночницей мазнула по потолку, вздрогнули пучки высохших трав. Кутаясь в драный плат, Улька подумала, как не совмещаются Алесево юное лицо в золотистом пушке щетины и глаза – древние, ярые, с желтой искрой внутри. Злые. Ей было холодно.

Сухонькой лапкой она заслонилась, точно упреждая прикосновение.

– Мне хорошо здесь… тихо, – слова выдыхались с расстановкой – она разучилась говорить.

– Стоит ли из-за давнего предательства столько лет? (убивать себя – додумал каждый). По праву старой дружбы…

Варево расплескалось. Александр кинулся ловить котелок.

Угли недовольно шипели, плевались гнусно смердящим чадом. Ему еще больше захотелось уйти.

Рука у девки была теплая, пахла травой, вырывалась, как напуганный зверек, царапала мозольками…

– Улю… Всего две капли. В последний раз.

– А то увезу тебя силой, – пригрозил он.

Из-под спутанных волос на него с беспомощным отчаяньем глянули синичьи глаза.

– Не трогай меня… княже. Не можно мне! Что ж вы робите?! За что?

Алесь пожал плечами. Отодвинул немытую девку. Стоило возиться… пусть помирает… Нужна она, жаль! И насилой не возьмешь…

– Спалю! – сказал он. – Все спалю, и оставайся.

– Злы…день ты.

– Был бы я злыдень, – он развернулся, как тетива, – взял бы младеня в погосте и прирезал на капище. Малого прошу. Дай. В последний раз. Землей клянусь, в последний. Ты не почувствуешь даже.

Девка скособочилась в тени, раскачиваясь и тихонько воя, космыли падали на лицо.