– Вот тут, – прижала она вдруг ладошку к сердцу, – птице больно. Рвется!

– Ты просто спятила, – Алесь безнадежно сел на колоду у огня. – Столько лет столько людей проливают кровь за святое дело. Сидишь тут, прикидываешься блаженной. Стерва ты, Улька. Сестру забыла?!

Он вынул ладанку из-за пазухи:

– Тут земля с ее могилы.

– Нет.

– Я тебе никогда не врал. "Стража" своим не лжет.

– Я не ваша.

– А чья же? Не ведьма, нет? Тринадцать лет в марце, так? Кто тебя из-подо льда вытащил?

– Помню.

– Вот и гляди, – он привалился к стене. Из отвора-оконца тянуло прелью, плесенью и грибами, крапивой, папоротником. Князь сидел спокойно. Словно время не подгоняло. Словно он заехал к любке в янтарный терем. Время было его.

Девка сновала по землянке, раздувала угольки, терла миску песком: но каждое движение ее было нарочитым и словно оборванным. Алесь ждал. Медленно достал из кармана склянку, откупорил, покачал в ладони, любуясь на сверкающее содержимое. Столь же неторопливо достал нож, прокалил над огнем.

– Нет. Нельзя навьев подымать. Грех.

– Прекратите, панна Маржецкая.

Властно взял Ульку за хрупкое плечо, разорвал ветхий рукав, чистой тряпкой обмыл кожу на локте.

– Грех здрады на твоей сестре. Не хочешь Северину спасти? Ведь из-за нее Игнася расстреляли. И тот генерал, каратель, приезжал на ее могилу.

– Неправда! Не-ет…

Лейтава, Краславка, 1830, середина августа

Адам Цванцигер, прямой наследник коменданта Двайнабургского Франциска Цванцигера, командор Краславской прецептории, барон, маршалок Люцинский, снял соломенную шляпу и вытер вспотевший лоб. На платке осталась черная полоса.

– Так что больше копать не будем, – вклинился в размышления голос Гервасия, артельного головы, третий месяц работающего с паном на раскопах. – Потому как грех. Пан ксендз говорил с амвона, что грех, долокопство и разрывание могил то есть.