Дроу когда-то советовали жить его долгой жизнью сериями более коротких отрезков времени, жить непосредственно с людьми, которые окружали его, чтобы потом идти дальше, найти ту жизнь, ту жажду, ту любовь снова…

Это был хороший совет, он понимал это сердцем, но за четверть века, с тех пор, как он потерял Кэтти-бри, он пришел к пониманию, что иногда совет легче выслушать, чем принять его.

— Она все еще с нами, — исправился Брунор некоторое время спустя. Он истощил свою кружку и бросил ее в очаг, где она разбилась на тысячи черепков. — Только тот проклятый Джарлаксл, думающий как дроу и принимающий время так, как будто годы ничего не значат для него.

Дриззт решил было ответить, рефлекторно двинувшись успокоить своего друга, но воздерживался от ответа и только посмотрел на огонь.

И он, и Брунор просили Джарлаксла, этого самого мирского из темных эльфов, найти Кэтти-бри и Реджиса — найти хотя бы их души, поскольку они видели, как духи их потерянных любимых друзей уехали на призрачном единороге сквозь каменные стены Мифрил Холла тем роковым утром. Богиня Миликки забрала их обоих, Дриззт верил в это, но конечно же она не могла быть столь жестокой, чтобы удерживать их. Но, возможно, даже Миликки не смогла бы украсть у Келемвора, бога мёртвых, его с трудом завоеванный приз. Дриззт вспоминал о том ужасном утре, как будто это было только вчера. Он был разбужен криками Брунора после сладкой ночи любовных ласк с его женой, которая, казалось, вернулась к нему из глубин захватившего ее несчастья.

И в то ужасное утро она лежала возле него, холодная и равнодушная к его прикосновениям.

— Нарушь перемирие, — тихонько прорычал Дриззт, думая о новом короле Многих Стрел, орке, не таком интеллектуальном и дальновидном, как его отец. Рука Дриззта рефлекторно двинулась к бедру, хотя он и не носил свои скимитары. Дроу снова захотел почувствовать вес смертельных клинков в руках. Мысль о битве, зловонии смерти, даже его собственной, не беспокоила его. Не в это утро. Не с образами Кэтти-бри и Реджиса, пускающего в ход все вокруг себя, осыпанного насмешками над ним в его беспомощности.