Именно этой изощрённой пытке я сейчас и подвергался.

— Клянусь, эфенди, он был заговорён от пули! — горячо говорил я, стоя навытяжку перед развалившимся на диване Сулейманом. Тот недоверчиво щурил глазки, теребил за-витую бороду и покачивал ножкой в расшитой туфле. И молчал.

— Иного объяснения нет.

Я рубанул левой рукой. Правая была вытянута по шву, и пошевелить ею не имелось возможности. Так же, как любой из ног. На меня было наложено частичное заклятие соляного столба. Шеф не терпит, когда во время доклада подчинённые бегают по кабинету или чересчур активно жестикулируют. Активная жестикуляция и пробежки — его собственная прерогатива. Только его. Сатрап магрибский.

— Я стрелял практически в упор. Дважды. Ему как с гуся вода.

— Дубина ты, Паша, — ласково сказал шеф. — У чоповцев редко бывает боевое оружие. Чаще всего газовое. Или останавливающего действия.

— Говоря доступным языком, это значит с резиновыми пулями, — тявкнул бес, который по излюбленной привычке расположился под столом. Его Сулейман не обездвиживал, что злило меня чрезвычайно. Правда, для привилегии была серьёзная причина; но всё равно обидно.

— А в газовых пистолетах патроны обычно чередуются, — продолжал солировать Жерар. — Один шумовой, другой нервно-паралитический. Снова шумовой и опять нервно-паралитический. Ты наверняка шумовыми палил.

— Вот только мнения болонок мы ещё не спросили, — огрызнулся я. — Ну всех буквально спросили, а болонок, блин, забыли.

— Сулейман Маймунович, скажите вы ему! Чего он опять обзывается? — обиженно взвыл Жерар.

— А ты не подначивай, — отреагировал справедливый шеф.

— Да я ж ради пользы дела. Просветительство невежд — мой благородный долг. Как старшего соратника, умудрённого опытом многих веков. Как существа, стоящего на неизмеримо более высокой ступени интеллектуального развития. Как друга, наконец!

— Завелась шарманка, — утомлённо вздохнув, заметил я.