Шеф тем временем поднялся с дивана, коснулся меня пальчиком — и я оттаял. Соратник, умудрённый опытом многих веков, воспринял моё освобождение без восторга. На-оборот забрался ещё глубже под стол. Видимо боялся огрести по шее, энциклопедист блохастый. И правильно боялся. После завершения отчёта я всегда испытываю неодолимое желание что-нибудь сломать или разбить. А ещё лучше кого-нибудь покалечить. Такая вот диковинная нервная реакция.

Пока я разминал ожившие конечности, Сулейман вразвалочку прошествовал к своему циклопическому бюро из железного дерева, раскрыл дверцы и вынул рулон плотной белой бумаги. А также обтянутый кожей плоский футляр. Положил то и другое на стол и поманил меня пальцем.

Бумага моего интереса не возбудила, зато коробочка заинтриговала не на шутку.

Размерами футляр был примерно двадцать на тридцать сантиметров, толщиной около трёх. Запирался двумя крошечными медными крючками, в углу виднелась металлическая табличка с гравировкой. Какое-то слово. Буквы, кажется, готические. Разглядеть табличку толком я не успел, Сулейман откинул крышку.

Внутренность футляра выстилал фиолетовый бархат, а в продолговатых углублениях лежали матово отсвечивающие стальные предметы. Сильнее всего они походили на хирургические инструменты или на орудия утончённых пыток. Рядом с коробкой шеф по-ставил стеклянный пузырёк строгой формы, наполненный чёрной жидкостью.

— Что это? — спросил я с некоторой тревогой. «Допрос с пристрастием» из фигуры речи грозил превратиться в пугающее действо. С моим непосредственным участием в ро-ли допрашиваемого.

— Готовальня, — бесстрастно ответствовал Сулейман. — Тушь.

— Какая ещё готовальня? Какая тушь?

— Готовальня золингеновская, тушь паркеровская. Ещё вопросы?

— Зачем они?

— Чертить, разумеется, — пожал плечом шеф. — Ты ведь чертежи запоминал, правильно?

— Да не умею я тушью рисовать. Тем более, этими железками. Давайте уж как обычно, карандашиком.