Если верить слухам, в бедняжке совсем не наблюдалось сходства с кровавой убийцей, это был просто манекен из одного модного магазина Мэйфера, который потерпел крах.

Мистер Кобвел сделал ее немой наперсницей своих тайн.

В долгие часы безделья он беседовал с ней, не требуя ответов:

– Итак, мы утверждали, мисс Сьюзен, что Рев… Как? Ах! Ах! Я вижу, куда вы клоните! Нет, нет и нет! Не продолжайте, вы идете по ложному пути. Национальная слава? Вы говорите о Вестминстере и прочих ужасах из камня, которые позорят страну. Не хочу вас слушать, мисс Саммерли. Видите, я затыкаю уши. Такое умное и утонченное существо, как вы, не должно становиться жертвой подобных заблуждений! Поверьте, я глубоко сожалею об этом! Согласитесь, улыбнись мне судьба…

В конце концов, мисс Сьюзен Саммерли соглашалась со всем, что утверждал Грегори Кобвел, и между ними царило самое сердечное согласие.

Крохотный великий человек иногда печально вздыхал, вспоминая, что торгует сахарными щипцами и мисками, но быстро утешался, думая о «Великой галерее Искусств Кобвела», которая размещалась позади его магазина в просторном зале.

Туда вела лестница из шести ступенек, покрытая ковром. Зеленые занавеси и грязно-желтые витражи придавали ей сходство с моргом. И стоило переступить порог галереи, как это впечатление усиливалось, ибо зал пропах клопами, древесным жучком, пережаренным луком, нафталином и мочой.

Но вы забывали об этой вони, бросив взгляд на ослепительное убожество сего печального музея, удручающей безысходности которого не замечал лишь сам мистер Грегори Кобвел.

И хотя он приобрел свои экспонаты по бросовой цене, Кобвел считал подлинниками развешанные по стенам убогие репродукции французских живописцев – все эти Верне, Арпиньи, Энгры, Фантен-Латуры (персонажам последнего вернули приличие, облачив в плотные одежды); в вечном полумраке прозябали поддельные гобелены, фальшивый севрский фарфор, изготовленный в Бельгии мустьерский фаянс и, словно покрытая изморозью, стеклянная посуда.