Но минуты превратились в полчаса, потом в час. В течение всего этого времени я непрерывно думал о том, что предстоит потерять и мою собственность, и мои деньги, и мою свободу. И еще я размышлял о том, с какой отеческой теплотой он называл меня "сынок". В те дни многим белым людям казалось неоспоримой истиной: чернокожие мало чем отличаются от несмышленых детей.

Шел уже пятый час, когда Лоуренс соизволил наконец позвонить.

– Роулинз?

– Да.

– Я хотел бы встретиться с вами сегодня вечером в шесть тридцать в моей конторе. Я предупредил вахтера о вашем визите, вас пропустят.

– Сегодня вечером? Но я не успею собрать бумаги.

Мои слова канули в пустоту – он уже повесил трубку.

Я пошел в гараж и достал коробку с бумагами. Налоги я платил с суммы, которую выплачивал сам себе через Мофасса. И естественно, не платил налогов с украденных денег, потому что в 1948 году они все еще были "горячими". Большая часть прибыли от ренты шла на покупку недвижимости. Было гораздо проще пускать деньги в обращение, не сообщая правительству о своих доходах.

Потом я поехал к Мофассу. У меня не было выбора, и всякое решение представлялось весьма сомнительным.

Пока я ехал, у меня в ушах звучал Голос: "У этого подонка нет права вмешиваться в твои дела. Никакого права!"

Но я старался его не слушать. Крепче вцепился в руль и сосредоточенно смотрел на дорогу.

* * *

– Это никуда не годится, мистер Роулинз, – заключил Мофасс, не вынимая изо рта своей толстой сигары.

– А как насчет того, чтобы оформить бумаги задним числом? – спросил я.

Мы сидели в его конторе среди плавающих облаков табачного дыма.

– Но вы же сами говорили, у вас нет достаточно богатых родственников, на которых можно переписать собственность.

– А если бы я предложил это сделать вам?

Мофасс подозрительно посмотрел на меня и откинулся в своем вращающемся кресле.