Я не понимал, как можно быть сегодня друзьями, а на следующий день стать врагами. Не понимал, каким образом такой человек, как Робсон, мог отказаться от своей блестящей карьеры ради политики.

Агент Крэкстон удовлетворенно кивнул, когда я ответил на его вопрос, и коснулся волосатым указательным пальцем своей скулы.

– Многие евреи являются коммунистами. Дедушка всех красных Маркс тоже был евреем.

– Мне кажется, многие евреи такие же люди, как все.

Крэкстон кивнул, но я почему-то вовсе не был уверен, что он согласен со мной.

– Вы правильно говорите. Красные – это большое зло. Они хотят захватить весь мир и поработить его. Они не чувствуют себя свободными, как американцы. Русские слишком долго были крепостными, оковы до сих пор мешают им свободно смотреть на мир.

"Странный разговор, – подумалось мне, – белый человек читает негру лекцию о свободолюбии".

– Мне кажется, некоторые люди так привыкают к своим цепям, что начинают их любить, – поддакнул я.

Крэкстон тотчас же одарил меня улыбкой. На секунду в его карих глазах блеснуло восхищение.

– Я знал, мы поймем друг друга, Изи. Как только я увидел ваше полицейское досье, понял: вы человек, который нам нужен.

– И какой же человек вам нужен?

Пианист играл мелодию "Два сонных человека" ярко и живо.

– Тот, кто хочет послужить своей стране. Кто знает, что такое борьба, и готов идти на риск. И не соблазнится, предложи ему чужая держава более выгодную сделку.

Я чувствовал, что Крэкстон абсолютно не понимает, кому он это все говорит. Но запомнившееся фото Ливенворта из журнала "Лайф" помогло мне прикинуться именно таким, какого он хотел видеть.