Ох, как мне не хотелось обсуждать с Мофассом личные дела. Он собирал для меня квартирную плату, получал девять процентов и пятнадцать долларов за каждое выселение. На этом наши взаимоотношения заканчивались. И все же Мофасс был единственным человеком, с которым я мог посоветоваться.

– Сегодня получил письмо, – сказал я наконец.

Он взглянул на меня, терпеливо ожидая, что будет дальше, но я не мог продолжать. Я все еще был не готов. Мне казалось, что стоит упомянуть вслух о дурных новостях, как они сразу же станут реальностью.

– Что вы собираетесь делать с Поинсеттией? – спросил я для начала.

– Это вы о чем?

– Я говорю о квартирной плате.

– Дам ей под задницу, если не заплатит.

– Вы же знаете, она серьезно больна. После автомобильной катастрофы совсем зачахла.

– Я, что ли, должен платить за нее?

– Я готов платить за нее, Мофасс.

– Вот что, мистер Роулинз. Я собираю квартирную плату, и до тех пор, пока не вручу ее вам, она принадлежит мне. Если эта девушка проболтается другим жильцам, что я не беру с нее денег, те сразу же этим воспользуются.

– Она нездорова.

– У нее есть мать, сестра и этот парень Вилли, о котором она постоянно твердит. Пусть они за нее и заплатят. Мы занимаемся бизнесом, мистер Роулинз. Бизнес – жесткая вещь. Тверже алмаза.

– А если никто не станет за нее платить?

– Да вы через полгода забудете ее имя, мистер Роулинз. Будто и не было ее вовсе на свете.

Я не успел что-либо ответить, как к нам подошла юная мексиканка с густыми черными волосами и такими темными глазами, что, казалось, у них нет белков.

Она недоуменно взглянула на Мофасса, и я понял: девушка не говорит по-английски.