Шлиман понял, что раскопщик звал его уже несколько раз. Он прикинулся, что был занят мыслями, чтобы не показывать свою глухоту, и слегка повернулся. Турок вручил ему черепок.

Невозможно. На нем изогнутый мягкий рисунок, который Шлиман распознал как щупальце осьминога. Микены!

"Где ты это взял?", потребовал ответа Шлиман по-турецки, сверкая глазами на молодого человека. Промелькнула мысль, что кто-то саботирует раскопки (Беттихер?), подкупая рабочих и подкладывая в турецкую землю греческую керамику.

Турок показывал, размахивая руками, но Шлиман слышал только слово "босс", которое турок с уважением повторял снова и снова. Он был возбужден. Потом Шлиману показалось, что он по губам прочел слова "гораздо больше".

Микены. Конечно. Да, как же я мог забыть? Мысли Шлимана мчались, пока он следовал за раскопщиком. Царские семейства Трои и Микен дружили и гостили друг у друга. Именно в царском путешествии в Спарту Парис влюбился и украл Елену. Конечно, здесь должна находиться микенская керамика! Ее, вероятно, послали в Трою, как, скажем, свадебный подарок для Гектора и Андромахи.

Раскопщики столпились в углу траншеи, один ковырял землю маленьким ножом. Отовсюду торчали края и закругленные поверхности черепков.

"Мои добрые друзья!", похлопав в ладони, сказал Шлиман сначала по-гречески, потом по-турецки. "Хорошая работа. Обед раньше." Половина рабочих побросали орудия, стали вытирать лбы и заулыбались. Потом он повторил фразу на армянском и вслед за остальными из траншеи радостно повалили оставшиеся.

Шлиман улыбался и кивал, глядя как они уходят, с достоинством их поздравляя. Потом соскользнул в траншею и погладил гладкий краешек частично отрытого микенского сосуда для смешивания вина, элегантно украшенного полосками.

"О, Афина!", прошептал он. Комок стоял в горле, в ушах болезненно пульсировало, глаза щипало. "Осмелюсь ли я вообразить, что сам Гектор пил из этой чаши?"