Зеркало словно моргнуло: изображение потускнело, исказилось и вновь стало четким. Теперь оно показывало храмовую площадь, где престолонаследница Энгит, в посеребренном панцире и зеленой шелковой мантии, ниспадавшей до бабок коня, готовилась двинуться навстречу воеводе. Младшие Дочери вымели площадь чище кумирни. Свита была одета просто и строго, под стать госпоже; кто мог вытерпеть в жару доспехи, и в этом подражал царевне.

     Джесет Четвертая оказалась единственным уродом в династии.

     От братьев и сестер Арсет было больше вреда, потому что они не боялись Арсет. И иные люди молились им и умилостивляли их.

    Джесет прерывисто вздохнула. Конечно, она рада, что не приходится дышать пылью и мучиться от зноя; конечно, она не ревнует к престолонаследнице…

     Воевода нелепо выглядела на стройном тонконогом коне. Она была похожа на мешок муки в седле - толстая, низкорослая, сутулая, изнуренная жарой и долгим переходом, победительница явно хотела не пиров и триумфов, а в купальню и спать.

    Когда мать умерла, Джесет плакала. За эти слезы самая суровая воитель не осудила бы ее, но царевна все равно заперлась – частью из привычки прятаться, частью затем, что плакала не от горя, а от несказанного, почти мучительного облегчения. Впервые успокоенная, она бездумно смотрела, как мать опускают в землю, как прободают ритуальным крюком яремную жилу ее любимого коня, как в склеп, возведенный над могилой, вносят золотые сосуды с благовониями и перед тем, как заложить вход, оставляют мертвой царице Рескидды ее меч и лук с колчаном стрел.

     Джесет была, наконец, свободна.

     И та, и другая Джесет.

     Живая - расцвела.

     Робкая затворница, она посмела требовать развлечений. Соколиные и драконьи охоты, скачки и поединки с гвардейцами не влекли ее, не повеселили бы юную Джесет и элегантные ученые споры, тем более – непонятные забавы магов.