Но танцы и фейерверки – об этом она мечтала всю жизнь. Джесет плохо танцевала, но она почувствовала вкус к нарядам и бриллиантам, к любованию собой, такой величественной и сверкающей. Исен, женившийся на царском венце, стал поглядывать на нее иначе, чем с добрым равнодушием, и это подхлестнуло ее. Царица стала с наслаждением капризничать, воображая себя той прекрасной, которой позволено все, кричать на слуг, щедро рассыпать кары, и слуги, прежде жалевшие тихого птенца, озлобились.

    Прошел год, и Младшая Мать сочла, что Джесет достаточно развлеклась.

    Третьи же стали молиться Рескит. Но Матери нет дела до людей. Поэтому заступница их Арсет. Поэтому только арсеиты исповедуют святую веру.

    Зеркало показало, как воевода въезжает под свод врат Ликрит.

    Она не была уроженкой Рескидды, и звали ее варварским именем, несуразным и неженским. У себя на родине, в Ософе, она, верно, считалась бы недурна собой. Там ценили таких: пухлых, круглолицых, с широкими черными бровями и крупным алым ртом. Поджарые светлокудрые рескидди красоту понимали по-иному, но победоносную Иманаа любили совсем не за стати.

      Лицо воеводы не выражало ничего.

      Пешие воины, все как один плечистые бородачи, вышагивали за ее конем так, что Джесет почти видела, как сотрясается мостовая.

      Дальше шли пленные.

      Царица, часто моргая, - выпала ресница, - бродила слезящимся взглядом по их отупевшим лицам и грязным телам; в прорехах истрепанной одежды сквозила не кожа, а бурая корка из песка, пота и крови. Обильные татуировки изобличали язычников. Богомольная Джесет почувствовала глубокое отвращение.

    Так, внемлите, есть арсеиты, чья свята вера; есть еретики-рескиаты. Прочие же, кто жертвует мишуре, есть заблудшие или же злонамеренные, и предназначение их как у скотов.

     Зеркало, точно наделенное разумом, избирало места, где совершалось наиважнейшее. Пленных захлестнула серая вода; из стеклистого марева выступил горельеф, спустя миг обретший почти телесную подлинность: Энгит со свитой.