Кастаньеда сочувственно вздохнул, снял очки и пояснил:

— Нелличка Владимировночка, управляющая «Пром-Стрем Банка», бывшая дама сердца покойного Агирзанова, ну Аулом его называли… Легендарная женщина! Живым и Ала тоже не отпустит!

Монаков вопросительно посмотрел на Сергеича, который на минуту оторвался от счета денег, пожал плечами и сказал:

— Поддержал бы морально человека…

— Да мне вообще — как будущему депутату — надо быть к народу ближе, особенно к почтенным вдовам, и сироткам женского полу… — схохмил Монаков, вытащил из вазы на столе цветок, промокнул мокрый стебелек салфеткой, набросил пиджак и со словами, — Смотрите, и учитесь, пока я жив, — направился к сцене.

Сергеич приосанился и как настоящего крупье произнес:

— Принимаю ставки — через какое время этот достопочтенный джентльмен увезет отсюда мадам? — народ оживился и опять потянулся за кошельками.

Когда Прокопеня снова посмотрел на сцену, заслуженный Ловелас уже лобзал даме ручку, склонившись в галантном поклоне, Ал растаял в воздухе вместе с рубашкой. Слов слышно не было, со сцены долетали только писк и смех банкирши. Прошло совсем немного времени и Монаков, по-гусарски лихо подхватил хохотушку, весело болтавшую толстенькими ножками, на руки, высоко поднял и крикнул обращаясь к компании, толпившейся у стола:

— Все мужики, я взял банк! — и скрылся с дамой на руках за задником сцены.

Усталый Прокопеня воспринимал происходящее уже просто как диковинный фильм или спектакль режиссера авангардиста, и продолжал ещё какое-то время тупо смотреть на опустевшую сцену, словно ожидая продолжения, и очень удивился, когда Сергеич потянул его за локоть:

— Пошли, перетрем, есть кое-чего про бабушку-старушку…

Кастаньеда воинственно поблескивал очками и излагал, время от времени подглядывая в толстенный ежедневник: