Знаешь, никак не подбирались правильные слова, но сказать надо. Меня всегда это мучило… И вот я решилась, прости меня, дорогая, если скажу что-то не то и не так… Хотя мне кажется, ты меня все-таки поймешь. Дело в том, я никогда не могла привыкнуть к тому, что у меня есть дочь. Или нет, неправильно, не то – я не могла понять, как ты оказалась моей дочерью. Мне всегда казалось, буквально с тех самых пор, как в роддоме медсестра положила на колени кряхтящий сверток, что я произвела на свет что-то не совсем обычное, вроде как не от мира сего… Ты росла – девочка как девочка, а вот казалось всегда – вспорхнешь и улетишь… И я так и не пойму, была у меня дочь или нет…

– Это ты после леса так решила?

– Нет, после леса я просто определилась в ощущениях… Раньше я никак не могла себя понять… Почему я за тебя никогда не боялась? И почему при этом у меня так щемило в груди, когда я смотрела на тебя?

– Теперь поняла?

– Почти. Кстати, я практически ничего не помню, что было в лесу, какие-то обрывки: костер, тени, горький отвар… Лицо отца… Присутствие какой-то непонятной силы…

– Не надо рассказывать.

– Конечно, не надо, да и не получится.

Таня промолчала. Мать подошла и крепко обняла ее. Вопросительно посмотрела грустными мудрыми глазами:

– Я еще увижу тебя?

«Один раз», – мысленно ответила Таня, прижимаясь к мокрой щеке матери.

– Я приеду. А потом буду присылать к тебе Георгия, но позже, когда ты обоснуешься.

– Конечно, пришлешь, куда денешься! Пусть твой балбес учит английский!

Она действительно один раз побывала у матери, едва выдержав две долгие недели в такой комфортной и такой чужой для нее стране. А тогда… Они попрощались, и мать улетела. Просто села в самолет и через десяток часов оказалось «за морем». Точнее, за океаном. Вот так. «Железная Кира» никогда не боялась перемен, особенно если сама их планировала.

Таня посмотрела тетрадь. На сегодня еще три человека. Последний на шесть.