Вчера, объездив за день лихорадочно достраиваемые стадионы и тренировочные центры, он исподволь окунулся в странное, не испытанное раньше состояние. Говоря языком безвременно скончавшегося еженедельника «За тонкой чертой», главный редактор которого обожал творчество Лавкрафта, Пирсу Паркеру стало казаться, что вполне современный (по советским меркам, конечно) город на самом деле вот уже много веков пребывает в какой-то невыразимой, неестественной вневременной летаргии, а все, что происходит вокруг него, — не более чем часть этого бесконечного странного сновидения.

…Ветер задул от реки, загоняя под плащ пронизывающую сырость. Пирс Паркер тихо выругался и поежился. Он был, без ложной скромности, отличным журналистом и чуял дух «особенных мест». То, что этот город, одновременно красивый и уродливый, мертвый и живой, таит в своих глубинах нечто загадочное, Паркер чувствовал с первого дня, а сегодня — особенно. Вечером, как ни странно, не было никакого застолья: видимо, рассказы об аскетизме здешнего коммунистического бонзы имели под собой некоторые основания.

Рано утром переводчик привез его в городской район, название которого карманный англо-русский словарь истолковал как «свободно свисающий ниже талии край верхнего платья или нижнего белья». Пирс вычитал в путеводителе, что здесь, в неширокой долине, расположенной между холмами старого города и большой медленной рекой, в средние века располагалось торговое предместье, затем еврейское гетто. Причиной ранней побудки стала строящаяся под этим районом новая линия метро, куда с инспекционной поездкой с минуты на минуту должен был прибыть местный коммунистический лидер.

Паркер решительно не понимал, почему ему позволили взять интервью именно здесь и зачем всесильный партийный бонза делает это в такую рань.