Полковник достал платок, коротко и гулко высморкался.

– Ол-райт, – отрывисто проговорил он. – Но, мистер Фролов, нам нужен свет, вы должен, пожалуйста, сделать свет.

Фролов выскочил из палаты, а через минуту возвратился с маленькой керосиновой лампой в руках.

– Так, так, – односложно выговорил полковник, равнодушно разглядывая Митрича. – Красный воин, значит. Твой место тюрьма, почему не ушел с конвой?

– Он безногий, господин полковник, – угодливо пояснил Фролов, – снарядом оторвало обе ноги.

– Ол-райт, – икнул полковник.

А Митрич лежал, не двигаясь, глядя на них широко раскрытыми глазами. В этих глазах нельзя было прочитать ни тревоги, ни страха, ни волнения.

– Почему молчишь? – крикнул полковник, – Язык отрезали, что ли? Кто, коммунист?

Митрич поднял голову. – Нет.

– Врешь, – полковник поднял над ним тяжелый волосатый кулак.

– Большевик.

Полковник опустил руку. Он глядел на этого безногого человека даже с некоторым удивлением, а Фролов торопливо подошел к постели Панкратова и смерил его презрительным взглядом.

– Ну, как? – показывая желтые зубы, спросил он. – Как твоя революция, победила?

И Митрич молча выдержал его взгляд, спокойно перенес ядовитую усмешку.

– Еще победит, – не повышая голоса, сказал он, – рано торжествуешь. Калеку застрелить ты, известное дело, можешь, на это ты обучен. А победу вот празднуешь рано. Придется еще с нашей русской земли удирать твоим иностранным благодетелям, Будет и на нашей улице праздник, я до него не доживу, так дети доживут. – Митрич локтями уперся в подушку и прикусил нижнюю губу. – Жалко только, тебя расстреливать не придется.