Фролов подавился громким визгливым смехом.

– Конечно, не придется, – согласился он. – Раз революция ваша будет задушена, то на помещика Фролова никто руки не поднимет.

– Не потому, – хмуро перебил Митрич. Штабс-капитан пожал худыми плечами, и усмешка сбежала с его лица:

– Так почему же?

И тогда Митрич усмехнулся широкой презрительной улыбкой.

– Сам сдохнешь, сволочь, – спокойно сказал он. – Пулю на тебя портить не станут наши.

Фролов ошеломленно отступил. Его лицо на секунду стало бледным. Но вот красные пятна снова блеснули на впалых чахоточных щеках. Большой кадык подскочил сначала вверх, потом вниз и остановился, как у человека, которому не хватило воздуха.

– Ты… ты это мне?! Молчать! – хрипло закричал Фролов. – С кем говоришь!

Руки его конвульсивно вздрагивали, стараясь найти какой-то нужный предмет. Фролов торопливо повернулся направо и протянул длинные тонкие ладони.

– Господин полковник, дайте мне, пожалуйста, во имя нашего общего дела, дайте… – забормотал он, и пальцы потянулись к ремешку, на котором висел у полковника кольт. Полковник в это время спокойно закуривал сигару, с любопытством следя за разговором.

– Зачем? – выпуская широкую струю дыма, сказал он Фролову. – Вы хотите пошутить с этим безногим большевик? Не возражаю.

Фролов расстегнул кобуру и нащупал холодную рукоять. Дрожащими руками он взвел курок и начал целиться. Он видел перед собой открытое лицо Митрича, его широкие серые глаза. Он хотел, чтобы хотя бы на мгновение в них мелькнул испуг или просьба о пощаде, но на него глядели все такие же спокойные глаза. Штабс-капитан увидел серые зрачки, наполненные гневом.

– Стреляй, сволочь, – закричал Митрич. – Стреляй в Панкратовых. Нас, Панкратовых, все равно не убьешь, нас, Панкратовых, много! – И неожиданно Митрич вспомнил лицо человека с большим открытым лбом и прищуренными глазами, человека, которого знал каждый боец, каждый крестьянин и рабочий.