– Вот как. Здорово вы их, значит, мне. Поди, часто приходится такие операции делать?

Стаценко махнул рукой и, поворачиваясь спиной к Митричу, сказал Фролову:

– Лежите вот… А там судьба наша решается. Вы понимаете, не сегодня-завтра решающий бой. Или мы, или эти вандалы…

Жизнь в госпитале была нерушимо спокойной. Дни тянулись медленно, страшно нудные и однообразные. По утрам выпадал свежий мартовский снежок. Был он мягким и пушистым, словно мох. Иван Митрич выздоравливал. Сестра с радостью отмечала перемену к лучшему.

– У вас-то и лицо посвежело, Иван Митрич, – певуче говорила Люба.

Панкратову это нравилось, и он счастливо улыбался, зажмуривая глаза. Люба напоминала ему молодость и первые, наполненные до краев счастьем, годы семейной жизни с Натальей. К штабс-капитану сестра относилась равнодушно. Фролов это понимал и, когда она приходила, старался держаться подчеркнуто холодно.

– Скучно у вас, сестричка, – цедил он сквозь редкие зубы. – Вы бы хоть карты, что ли, достали, мы бы с Митричем в дурачка срезались.

Люба широко разводила руками и поправляла локоны под косынкой.

– Да я же забыла. У доктора шахматы есть! Фролов снисходительно улыбнулся.

– Шахматы, шахматы. Что вы, сестричка, шахматы– игра трудная, логики требует, а разве Иван Митрич может.

Панкратов добродушно усмехнулся.

– А вы принесите нам все-таки шахматы, Люба, – попросил он. – Мы сыграем с Петром Андреевичем разочка два.

Брови Фролова насмешливо приподнялись:

– Неужели умеешь?

– Умею.

– Чудеса!

Штабс-капитан с достоинством пожал плечами. Принесли шахматы. Иван Митрич расставлял фигурки любовно и неторопливо.

– Занятная штуковина – шахматы, – гудел он. – Я в них играть еще с германской войны выучился, только вот давно не брался.

Фролов хотел разыграть мат в три хода, но Митрич умело защитился, и игра приняла затяжной характер. Митрич морщил лоб и долго думал над каждым ходом. Фролов, наоборот, переставлял фигуры быстро, и с его бледных губ не сходила снисходительная усмешка. Еще не так давно он увлекался шахматами и теперь в своей победе над соседом был твердо уверен. Только когда противник снял обоих коней и ладью, он задумался и стал играть осторожнее.