Оба жили для этого и этим. Теперь, когда только назревала очередная долгая работа, их общение носило характер почти священного ритуала, приготовляя духовную почву для работы. Когда же художник с головой уходил в работу, для бесед оставались только густые сумерки - за невозможностью долго рисовать при жидком свете керосиновых ламп или церковного камина. "Никудышное освещение, - временами жаловался Тибор и, привыкший преуменьшать свои горести, добавлял: - От него глаза подустают".

На самом же деле ему грозило превеликое несчастье: ежели, не приведи господь, зрение испортится, ни очков, ни специалиста по их изготовлению он не сыщет. Насколько было известно отцу Хэнди, на просторах Вайоминга и Юты в последнее время не найти ни одной линзы.

А коли возникнет острая нужда в очках, Тибору придется отправиться в странствие. Отец Хэнди и думать не хотел об этом - чаще всего церковные служащие, насильно отправленные в путешествие, так и не возвращались. Причина их невозвращения оставалась загадкой: может быть, они оставались, потому что в других очагах цивилизации было лучше… Или их не отпускали обратно из мест, где было еще хуже? Судя по сообщениям радио - новости передавали ежедневно в шесть часов вечера, - в некоторых районах было лучше, в других хуже.

Теперь мир был дискретным, состоял из множества островков цивилизации. Все связи между ними были разрушены. Те самые связи, которые создавали прежнее хваленое повсеместное "единообразие".

- "Ты понимаешь?" - речитативом пропел отец Хэнди строчку из "Руддигора".

Тибор тут же прекратил пить кофе и пропел в ответ следующую строку:

- "Пожалуй, понимаю. Всенепременно долг исполнить надо!"

Он даже поставил чашку обратно на стол, защелкав своими манипуляторами.

- "Закон относится ко всем…" - продолжил отец Хэнди.

Как бы про себя, с подлинной горечью, Тибор допел: