- "…кто уклониться от него не смог!" Он повернул голову в сторону священника и уставился на него долгим взглядом, нервно облизывая губы.

- В чем, собственно, дело? - наконец спросил калека.

"А дело в том, - подумал отец Хэнди, - что я несвободен; я частица большой системы - последнее звено цепи, которое ходит ходуном, приплясывает и гоношится, когда всю цепь дергают там, вверху, на другом конце. Мы веруем, сам знаешь, что на том конце обретается Нездешнее, коего смутные распоряжения мы честно стараемся понять и выполнить, ибо верим - знаем! -что его хотения не просто непреложны, но и справедливы".

- Мы не рабы, - произнес он вслух. - Хотя все мы - слуги. Мы вольны оставить службу. И ты - тоже. Даже я мог бы покинуть свой пост, если бы посчитал нужным. - "Но этого не сделаю - давным-давно принял окончательное решение и связал себя самого тайной клятвой". - Вот ты, зачем ты здесь работаешь?

Тибор ответил с осторожностью:

- Ну, потому что вы мне платите.

- Плачу, но не принуждаю.

- Есть-то надо. Какой я никакой, а пищу потребляю.

Отец Хэнди произнес приподнятым тоном:

- Нам ведомо, что ты мог бы без труда найти работу - где угодно и какую угодно. Твоим талантам всюду найдется применение, даром что ты… увечный.

- Дрезденская оратория, - вдруг произнес Тибор.

- А? Что? - растерялся священник.

- Как-нибудь, - сказал Тибор, - подключите генератор к электронному органу, я сыграю вам ее, и вы ее узнаете. Дрезденская оратория, она поднимает дух. Она указует горе. Туда, в высь небесную, откель вас взашей выгнали.

- О, совсем не так! - запротестовал отец Хэнди.

- О, совсем так! - ядовито возразил Тибор, и его исхудалое лицо пошло морщинами от разом закипевшей ярости, ибо дело касалось кровных его убеждений. - Пусть оно и "доброе", это ваше милосердное могущество. Все равно оно вынуждает вас делать некоторые вещи, которым и название подыскивать нет охоты. Скажите мне прямо: мне что, надо закрасить уже нарисованное? Или заказ на фреску отменяется вообще?