Я недавно понял, зачем человеку даны руки — чтобы сжимать их в кулаки. Это всякие безмозглые сопляки твердили, что они нужны для того, чтобы дарить тепло и создавать произведения искусства, чтобы хранить жизнь… А что это, кстати, такое — жизнь? Я никак не могу понять, хоть и размышляю над этим уже десяток лет… нет, побольше, наверно. Трудно считать.

В этот раз ближе к вечеру пришла Лидка и притащила какой-то рисунок.

— Глянь, я сама нарисовала! — весело сказала она, подбегая ко мне и целуя в щеку. — Глянь, котик! Ну глянь!

Я даже не посмотрел на лист.

— А ты когда его нарисовала?

Она удивленно подняла тонкие подкрашенные брови и задумалась на миг.

— Хи. Не помню. А что?

Меня сегодня совершенно не привлекала перспектива долгого разговора.

— Да то. Не твой это рисунок. Ты вообще не умеешь рисовать! Ты домик не сможешь нарисовать! Ты ничего не можешь и не умеешь! Ты мерзкая стервочка! Ты сучка, которой не хватает кобеля длиннохвостого…

Висок загорелся от пощечины. Отлично. Давай, Лидочка, заведись как следует!

Лидка вперилась в меня влажными чуть косоватыми глазами.

— Что я тебе сделала?! Ты свинья! Грубиян! — дрожащим голосом кричала она.

— А ты — косая тварь!

Она закрыла лицо ладонями, медленно опустилась на колени и зарыдала. Я сплюнул на сырую землю прямо перед ней и, неторопливо развернувшись, пошел в дом, зевая.

«Сейчас прибежит. Ох, как Лидочка про глазки-то косые не любит! Просто убить готова… — Я усмехнулся своей мысли, усаживаясь на топчан поудобнее, кладя на колени нож, снимая рубашку. — Нужно будет завтра прибраться в комнатке — совсем сгнию тут скоро. Чего она там за картинку-то притащила, интересно? Ведь сроду линии прямой провести не могла. Как все это надоело…»