Антону Шепталову было двадцать четыре, и из них три последних года были отданы работе в органах. Интересной, надо сказать, но трудной и несколько грязноватой работе. Почему грязноватой - потому что ради пользы дела частенько приходилось переступать через себя, через свои моральные принципы. Что имелось в виду? Вот что. Разве додумался бы когда-нибудь Антон дать в морду старому человеку? Да и в голову бы не пришло, каким бы пакостником старикан этот ни был. А тут совсем недавно довелось. До сих пор в глазах стоит этот седой профессор с разукрашенной синяками физиономией и расквашенным носом. Он ничего не говорил, он только печально и укоризненно смотрел на Антона, когда тот, зверея от безнаказанности, бил его. Почему, спрашивается, бил? Да потому, что старикан этот был враг народа. Потом, конечно, когда Антон охолодел, начала мучить неотвязная мысль - какой же он враг? Разве может быть у врага такой открытый, доверчивый взгляд? Ох, и напился же он тогда.

   Ну и другие моменты были, о чем потом вспоминать было тошно, однако же всё это с лихвой перекрывалось тем, что город очищался от швали, от накипи, от всего того, что мешало двигаться вперёд семимильными шагами.

   Ну и к чему в конечном итоге пришагали? Разве за это, черт побери, жизни отдавали? Чтобы жировали вот такие толяны?

   Нет, Толян, в принципе, был неплохой мужик - простой, гостеприимный. Руки развязал, за то, что дал в морду, извинился, правда маузер не вернул по причине того, что, мол, ты, Антон, мужик с революционным запалом, напьешься - всех нас тут перестреляешь. И ведь, кстати, прав оказался. Когда рассказывал про нынешнюю житуху, Антона так и подмывало выскочить на улицу и посчитаться со всеми этими облеченными властью ворами, которые довели народ до ручки.

   Даже Толян - и тот понимал, что имеет место громадный перекос, а потому уже протоптал пусть узенькую, но свою тропочку на запад.